Член литстудии Евгений Кравец

0
349

Евгений КРАВЕЦ.

 

Этюд в партере

 

Обволокла провинция. Застрял, похоже, крепко
в гостинице сызра́нской — московским мирным греком.
Ни рек, ни раков – нечего ловить.
Летел на две недели, торчу уже шестую,
статичность огородная торжественно швартует
ракету к бую в медленной крови.

Всё водоёмней образы – безрыбье… и театром
пренебрегать немыслимо. Настроюсь, как на тантру –
досуг в буфете местного ДТ.
Душе не сильно трепетно. Не разовьюсь — развеюсь.
Ведь я не завсегдатай /видал помельпоменистей/
Пусть взмахи ве́еров и мой понизят темп.

Геката астеничная, пенсионерка-леди –
и пафоса хватило им, и реквизитной меди
на славу и на вычурность колец.
Макбе́т, состав четвёртый, с пузцом и ипотекой,
диапазон известности «никто — напомни — некто».
Им зал страшнее, чем Бирнамский лес.

Но вдруг Макбет всмотрелся в пророческую чащу
и как-то понял, видимо, что я – не настоящий,
что быть меня тут вовсе не должно,
что Сызрань и театр мне совсем не по фэншую,
что, как и он, вживаюсь в роль — неблизкую, чужую,
что серый ил всосал меня на дно.

Он дал! По Станиславскому: себя и сверхзадачу,
он вдохновенно убивал и предавал всё гадче,
а труппа воспарила вслед за ним.
Скрипят суставы чувств, трещат эмоций жилы,
сосуды дарований исторгли диких джиннов.
И это всё — передо мной одним.

Как будто это я из темноты играю —
то лицедейский бог меня изгнал из рая,
а их созда́л из моего ребра.
«Неважно где и с кем – живи себе взаправду» –
от этой простоты несло актёрским адом…
и даже стало страшно умирать.

 

 

Колхозный макабр

 

Киномеханик мирно отошёл в своей постели.

Вот, вопреки традиции, недели посреди

До клуба вдруг похлюпали/пошли/пошелестели

Гадюкинско-венецианские ладьи –

калоши в каучуковом своём многообразии,

они ступни колхозников доставили внутри,

уберегли от мартовской/душевной липкой грязи

и выгрузили в по́минок академичный ритм.

Коричневый линолеум под стойкой микрофонной;

Первак жемчужной мутности в трахеях полыхал.

Лилась из двух динамиков, как проповедь с амвона,

«Невеста» муммийтролева, пронзительно тиха.

Да, кавер-бэнд заведомо не рвался к высшим лигам –

в их партитурах писана сермяжная судьба:

Вот баритон дублёный, малорасейский выговор

И йохуртом, понятно, по хубам.

Но перси паспортистки служили индикатором:

Коль действие засижено, как мраморный ильич,

Они давали залпы для колхозного макабра,

Хотя в контексте повода глагол просился «дичь».

Подхвачено движение бухим ассенизатором

И поясницы/локотки народ поизогнул,

Пластично отдаляясь от взыскательного завтра,

Которое прищурилось на траурный загул.

Лишь полумрак покачивал ленивые желудки.

Вдруг актом протрезвления для дур и шевелюр —

Пучок стального света из мёртвой кинобудки,

А в нём танцует Индия, слоны и Радж Капур.

 

 

Не живём

 

По нам не вы́носили траур
две уцелевшие овцы,
и мамы, моющие храмы,
и суринамские отцы,
и братья во Христе и в Будде,
и вещих троица сестриц,
и тётка сытая на блюде,
и дед, одетый в эпикриз,
жестокосердная китиха,
апостол, третьи петухи,
зэка, дочаливший пятифан,
монах, оплакавший грехи…
Не теребит беззвучно палец,
как совесть, гладкое цевьё.
Да мы и вовсе не рождались
и не живём.

 

 

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите свой комментарий!
Пожалуйста, введите ваше имя здесь