Александр Рувинский

Александр Игоревич Рувинский. Родился 6 сентября 1968 года в Волгограде, в семье известных журналистов Игоря Александровича Рувинского и Татьяны Леонидовны Мельниковой.

Окончил среднюю школу № 44 города Волгоград в 1985 году и поступил в Волгоградский Государственный университет, факультет русского языка и литературы. После окончания второго курса ВолГУ в 1987 году, был призван в СА для прохождения срочной воинской службы. Службу проходил в военных частях КДВО в Приморском и Хабаровском краях, уволен в запас в звании старшего сержанта в 1989 году. В 1992 году окончил Волгу и получил диплом «Филолог. Журналист».

Первые публикации в волгоградских газетах появились в 1984 году, еще до окончания средней школы. Публиковался в периодических изданиях «Волгоградская правда», «Молодой ленинец», «Вечерний Волгоград», «Ведо», «Суворовский натиск», «Тихоокеанская звезда», «Агитатор армии и флота», «Военный вестник Юга России», «Деловое Поволжье» и многих других. Сотрудничал с федеральными изданиями – журналами «Огонек», «Журналист», газетой «Век» и другими. Публикации произведений короткой прозы — в журнале «Отчий край», «Сибирские огни», ряде газет.

К штатной работе в волгоградских изданиях приступил в 1991 году, еще в студенческие годы (4 курс), в газете «Молодой ленинец».

С 1998 года по 2011 работал в областной газете «Волгоградская правда», большую часть времени – в должности заместителя ответственного секретаря и ответственного секретаря. Имеет опыт работы в интернет-изданиях. С конца 2014 года по март 2016 года занимал пост главного редактора РИЦ «Югра» ОТРК «Югра» (Ханты-Мансийск).

Статья-размышление о судьбе отечественной журналистики  вошла в двухтомник «Власть, зеркало или служанка? : Энциклопедия жизни современной российской журналистики» (Москва, Союз журналистов России, 1998 год).

С 2016 года работает в ВОУНБ им. М. Горького, в настоящее время старший библиотекарь Отдела создания электронных ресурсов.

Автор книги прозы «Подветренная сторона» (ГУ «Издатель, Волгоград, 2007 год). Рассказы публиковались также в коллективных сборниках и ряде периодических изданий.

Член Союза журналистов России. Член Союза  писателей России.

ФРАГМЕНТЫ

Мама, коренная сталинградка, окончила Ленинградский университет, папа, на свет появившийся в Ростове-на-Дону, но с детского возраста проживавший в Севастополе, университетское образование получил на «малой родине». Родители по распределению работали в Барнауле, а затем вернулись в Волгоград, только-только переименованный из Сталинграда. В Волгограде каждый из них составил себе крепкое профессиональное имя и завоевал немалый общественный авторитет.

Людьми мои родители были абсолютно разными по характеру. Мама — энергичная, моментально располагающая к себе, общительная. Папа вспыльчивый, практически беспомощный в бытовых вопросах, и неспособный к каким-либо компромиссам. В творческом плане у них также был интерес к разным темам – мама тяготела к краеведческой тематике, вопросам культуры, защиты природы и, конечно, истории Великой Отечественной войны. Папа интересовался новинками науки и техники, футурологией, а также правовой тематикой. Оба они тяготели к литературному творчеству. Мне известно, что в молодости папа писал стихи, пьесы, театральные рецензии (юным мечтал стать актером, но имел проблемы с дикцией – заикался), также сочинял фантастические рассказы. Но позже, насколько мне известно, он оставил все литературные опыты, рассудив, что лучше быть высокопрофессиональным журналистом, чем никому не ведомым литератором. По этой же причине он оставил свои многолетние мечты о карьере в Москве – рассуждая, что лучше быть в числе первых в Волгограде, чем N-ым в рядах пусть и крепких столичных журналистов. В этом – весь мой отец. К слову, он сотрудничал с некоторыми всесоюзными изданиями, в частности, с журналом «Знание сила». Мама также много писала помимо газетных статей и стала автором нескольких книг рассказов, очерков, повестей — для детей, и для взрослых.

Родители, насколько я знаю, были типично советскими людьми – в том смысле, что диссидентские веяния их, похоже, не будоражили. Хотя весьма конфликтный отец имел, насколько я знаю, немалые неприятности в свое время из-за своего «языка» — но не потому, что придерживался каких то либеральных «ценностей», а потому что не терпел глупости.

Рос я, по большому счету, под присмотром маминой мамы – моей любимой Евгении Николаевны Конновой, единственной моей бабушки: папину маму я «на застал», она умерла рано; дед по материнской линии умер вообще молодым в годы войны от туберкулеза, дед с отцовской стороны с сыном отношений не поддерживал, и о нем я знаю непростительно крайне мало.

Вплоть до ухода на срочную службу в Советскую Армию (и чуточку по возвращению) я прожил с родителями в квартире «девятиэтажки» в Центральном районе Волгограда «за полотном» — переехали мы туда из «пятиэтажки» также в Центральном районе когда мне не было и пяти лет. «За полотном» и рос, и в школу пошел. Но мое детство прочно связано еще с двумя местами – пару раз в неделю, а во время каникул чаще, я с бабушкой ездил «с ночевкой» к ее тетке – я называл ее «бабой Лидой». А жила она в «английском» доме неподалеку от парка им. Гагарина в Краснооктябрьском районе Волгограда. При доме имелся огород-садик. В общем, место, которое в семье называлось «Баррикады» было знаковым.

Также в школьные годы практически ежегодно я ездил с родителями (а чаще с мамой, поскольку отец предпочитал проводить отпуск отдельно от всех) к тетке отца в Севастополь. Последний раз в Севастополе я был в последнее школьное лето, после девятого класса. Но гораздо больше времени я проводил в городе, где сезонно проживала сестра бабушки – в Хвалынске на севере Саратовской области. Этот старинный купеческий городок стал для меня подлинной любовью (я постарался частичку ее выразить в рассказе «Сплющенный шар»), и чертовски жаль, что во взрослом состоянии я мог посетить Хвалынск всего пару раз…

Люди, окружавшие меня с детства, сильно не выбивались из круга, который я считал единственно естественным и правильным. То были образованные, умные, интересные люди, являющиеся для меня авторитетами. Мое познание мира обошлось без сильных стрессов, хотя «тепличными условиями» я бы этот процесс все же не назвал. Бабушка, профессиональный педагог, школьный учитель истории, была человеком мягким, излишне, пожалуй, меня баловала, но я не злоупотреблял.

Мама, по работе отличавшаяся огромной «мобильностью», часто брала меня с собой на редакционные задания – я встречался с героями ее интервью, людьми действительно очень интересными, частенько посещал, как говорится, разнообразные культурно-массовые мероприятия, а уж в редакции, в Доме печати был «своим в доску» — уже когда я был совсем взрослым, в редакционных кабинетах оставались люди, не устававшие повторять, что они, дескать, помнят меня во-о-от таким малышом и вообще на руках нянчили…

В школе я учился, как говорится, средне. После пятого класса начал приносить «тройки» в табелях за четверть и за год. Чем огорчал безмерно свою маму, которая не желала с этим мириться, сильно нервничала, заставляла сидеть за уроками и даже прибегала пару раз к услугам репетиторов. Однако тройки не переводились. При этом к окончанию школы я умудрился все подтянуть настолько, что в аттестате о среднем образовании «троек» не имею. Учился же я не очень не в силу тупости, а потому что многое мне было неинтересно. Так, например, во время изучения разных разделов алгебры, я мог получать и сплошные «пятерки», и сплошные «двойки» — в зависимости, насколько меня «торкнула» тема. Наилучшим образом обстояли дела с литературой. За сочинения мне стабильно ставили оценку «5/2» — первая цифра за содержание, вторая за грамотность, которая у меня «хромала» о страшной силой. Учительница литературы в средних и старших классах своими похвалами убедила меня, что я «на правильном пути», хотя мечтать и «писательстве» я стал раньше, чем хоть с малой долей серьезности относиться к своим литературным опытам. Спасало от репутации двоечника меня то, что читал я в то время чертовски много, причем прочитанное впитывал, как губка. Другое дело, что налегал я больше на современную иностранную литературу – изрядные пробелы с русской классикой имею и по ныне, увы и позор на мою седую голову. Отец собрал большую коллекцию книг писателей-фантастов разных времен и народов – эти произведения я глотал вовсе как пирожки, причем именно бытовые детали меня интересовали меня куда более, нежели собственно космические подвиги или чудовища…

В целом, у родителей был настоящий «культ книг» — в домашней библиотеке имелась «в полный рост» русская и зарубежная классика, в том числе, и произведения для тетей. Кроме того, выписывались газета «Литературная жизнь», «Неделя» — помимо общественно-политических. Регулярно выписывались журналы «Наука и жизнь», «Знание-сила», часто, но с перерывами выписывались «Аврора», «Техника молодежи», «Роман-газета», «Октябрь», «Новый мир», «Химия и жизнь», «Литературная учеба» и другие. Для меня с сестрой имелись «Мурзилка», «Пионер», «Юный натуралист, «Юный техник», польский журнал «Горизонты техники для детей». Вероятно, заметно, что родители желали приохотить меня сугубо к «мужским» занятиям, к технике. Я совсем даже не сопротивлялся, но к вдумчивой работе с технике оказался неспособным – энергия уходила в многолетние фантазии сделать небольшой космический корабль, смоделировать вездеход, хотя бы игрушечный, изготовить игрушечный же батискаф, построить робота, позже – создать «цветомузыку».

До ухода в СА я успел отучиться два курса (а не один курс как большинство ребят) на филфаке Волгоградского Государственного университета – поскольку школу окончил в 16 лет, и в 16 же лет поступил в ВолГУ – 17 мне исполнилось через месяц с небольшим. Студенческая жизнь по началу мне безумно понравилась – когда нас отправили «в колхоз», на консервный завод города Николаевск, да и потом, когда началась учеба. Чуть позже восторгов стало поменьше – когда начались проблемы со сдачей зачетов. А они были, и виной тому моя лень. Лень преследует меня всю жизнь и многому не свершившемуся я обязан ей.

К окончанию школу в моем портфолио значилось полутора десятка публикаций в газетах «Молодой ленинец», «Волгоградская правда», «Вечерний Волгоград» — иных в нашем городе на том момент не было. Более, чем этими публикациями я гордился несколькими своими опубликованными в рамках «газеты в газете» «Редька» при «Вечерке» и в рубрике «Пятый угол» «художественными» миниатюрами – до сих пор помню их названия «Правда об Эгг-ноге», «Блек мэн», «Осеннее отражение»… впрочем, писал и публиковал я подобные, уже в разных газетах, довольно долго – начал в школе, а последние из них вышли, пожалуй, уже в 2000-х годах. Миниатюры эти числились как бы сатирой и юмором, я же их позиционировал как притчи и в целом с удовольствием примерял маску Чайльд-Гарольда. Любовь-морковь, бренность всего земного, ничто не ново под Луной и все такое открывалось мной самостоятельно.

В армии я с легкостью начал публиковаться в ряде печатных изданий – для контакта написал какое то дикое стихотворение «Вздымает рваные края большая чаша сопок…» и отослал это дело в окружную газету «Суворовский натиск» на первом месяце службы в сержантской «учебке» в Приморском крае. Ответ пришел быстро, ввергая в шок моих начальников сержантов – даже что то похожее на уважение прочитал я в их глазах, обычно выражавших бесконечное презрение к нам, «гансам». Ну, а в ответе из газеты я увидел именно то, на что и рассчитывал: «стихотворение ваше нам нафиг не нужно, но с нетерпением ждем заметки о ходе службы, о боевых товарищах» и все такое. И все заверте…

Отступление о стихах. Я счастливый человек, и болезни стихосочинений избежал. Нет, конечно: мною были сочинены, может, с десяток стихов, но с серьезностью я никогда к этому не относился, и благополучно забыл их, разве что несколько строчек в памяти остались.

Из армии я вернулся с большим нежеланием учиться, кипой публикаций в «Тихоокеанской звезде», «Суворовском натиске», «Молодом дальневосточнике» и всесоюзном журнале удобного формата и колоссального тиража «Агитатор Армии и Флота» — журнал платил такие изрядные гонорары, что начфин части цокал языком, я же принимал все как должное. Гонорары зашкаливали за мою студенческую стипендию в 40 рублей! Учебу в универе, я к счастью, не бросил, и заодно продолжал печататься где только можно – времена настали свободные, писать можно было чего угодно, все было в новинку, спрос был велик. В волгоградских редакциях я открывал двери ногами, считал себя мэтром и долгое время не обращал внимания (хотя прекрасно видел), когда ребята и девушки двумя-тремя-пятью годами младше стали активно наступать мне на пятки в редакционных кулуарах, и их карьеры в СМИ развивались стремительнее, чем моя собственная. Но мне хватало. 1990-е года были временем, когда я делал наиболее активные шаги именно на литературном поприще – сочинял рассказы, активно использую армейским материал (в журналистике, не без успеха, тоже. К этом времени относится мое тесное сотрудничество с «Комитетом солдатских матерей» (но я отстаивал идею, что каждый парень должен служить в армии), газетой «Военный вестник Юга России» и дикое увлечение «Афганской прозой»). Второй главной темой творчества стала, не оригинально, «любовь-морковь»).

Мне везло, на жизненном пути мне встречались люди, в мою писанину поверившие. Так, один из постармейских однокурсников, почитав мои рассказы, отвел меня в литстудию Ворошиловского района Волгограда, которой «рулил» поэт Александр Пчелинцев. Пчелинцев «за руку» отвёл меня в «главную» Литературную студию – на Краснознаменскую, 8, дав понять, что эта ступенька – по мне. Спасибо ему. Вёл Литературную студию Василий Макеев. Какие прекрасные то были времена! Эти занятия по четвергам, дважды в месяц, заслуживают отдельного рассказа, и он был бы (возможно, будет) восторженным. Мне «сказочно» повезло – я был редким «прозаиком» среди многочисленных молодых витий, и большой поэт В. Макеев проявил ко мне особое внимание. И участие. Удивительно, но он, впитавший в себя чистый, широкий, в большей степени солнечный дух есенинской поэзии, не слишком корил меня за излишний мрачный натурализм, претенциозные юношеские сентенции и самолюбования. Когда он готовил коллективный сборник «студийцев» «Восхождение», в который вошли и мои произведения, то сказал: «Моя бы воля, я бы твою рукопись опубликовал целиком и без правки, даже самый бред – в нём что-то есть». Готовил в печати «Восхождение» и замечательный поэт Михаил Зайцев, который также отнесся ко мне и моим сочинениям самым лучшим образом, за что я ему безмерно благодарен. В целом, мэтры с Краснознаменской, 8, весьма и весьма благосклонно отнеслись к моему появлению в стенах «Луконинского дома». Не скажу, что у меня появились здесь старшие друзья, но отношения с рядом волгоградских литераторов я с чистой совестью назову товарищескими. Право, не буду называть фамилий – только, чтобы никого не обидеть не упоминанием. Но, полагаю, с подавляющим большинством завсегдатаев легендарного бара и его окрестностей в доме на Краснознаменской, 8 я был в самых прекрасных отношениях. Включая людей с необыкновенно сложными характерами…

Потом… потом этот «бред» действительно вышел отдельной книжкой. Потом по рекомендациям Василия Макеева и его жены Татьяны Брыксиной меня приняли в Союз писателей. Потом мне приходилось рецензировать на страницах «Волгоградки» книги Татьяны Брыксиной и готовить стихотворные подборки. Потом, не без хлопот моих добрых «крёстных», в октябре 2011 года в Переделкино я принял участие в работе Первого Международного совещания молодых писателей…

В 1990- е годы другой мой восторженный почитатель (ну, были, они, не вру) отправил мои рукописи без моего ведома в Литинститут, оттуда пришло приглашение, и я поехал туда поступать. Я только-только получил диплом об окончании Волгу, и учиться заново мне дюже не хотелось. Моя лень сыграла со мной скверную штуку – когда выяснилось, что второе профильное образование я получить не могу (я выдохнул с облегчением), члены приемной комиссии предложили мне пробиваться на высшие Литературные курсы. Честно говоря, эти курсы — прекрасный шанс и прекрасные возможности – особенно, если индивид настроен ими воспользоваться. Я, балбес, не был намерен – и нарочно «завалил» собеседование в ректором Литиститута (в 1992-2005 годах) Сергем Николаевичем Есиным.

Зато в общаге литинститута я познакомился при весьма любопытных обстоятельствах со своим кумиром того славного времени – молодым уральским писателем с кровоточащей душой Олегом Хандусем, воином-афганцем… увы, ныне он покойный… как и многие из тех, кого я знал лично и бесконечно ценил.

В университете я писал дипломную работу «Литературная история газеты «Волгоградскя правда», 1975-1985 годы», и это тоже способствовало моему погружению в мир писателей волгоградского региона. Моим научным руководителем был легендарный доктор филологических наук, профессор Виталий Борисович Смирнов, литературовед, журналист, зачинатель и Отец-основатель журнала «Отчий край» — я горжусь, что деловые, творческие связи, пусть и небольшие, продолжились у нас с ним и после моего окончания ВУЗа. Это же касается моего ректора — ученого-глыбы, доктора экономических наук, профессора, почётного жителя города-героя Волгоград, участника Великой Отечественной и Советско-японской войн, участника Сталинградской битвы Максима Матвеевича Загорулько, с которым мне посчастливилось достаточно плотно сотрудничать в бытность мою ответственным секретарем газеты «Волгоградская правда». Людей такого жизнелюбия, такой работоспособности я, пожалуй, более и не встречал – уважение мое безмерно.

В «Волгоградскую правду» я пришел «молодым» журналистом в 1998 году – мэтры, «населявшие» старейшую газету региона, быстро поставили меня на место – «перестроечная» вседозволенность писать как угодно о чем угодно была у них не в почете. Но большую часть своей карьеры в «ВП» я проработал в секретариате – и.о. ответсека и ответсека. Опыт получил колоссальный, итогом доволен – отношения выстроил, — далеко не сразу,- со всем большим и сложным коллективом, обзавелся замечательными заместителями-профессионалами, с которыми можно было своротить горы.

Довелось также контактировать с прекрасными людьми, являвшимися постоянными авторами нашей газеты. Конечно, в этой связи упомяну крупнейшего российского писателя Бориса Петровича Екимова. Не меньшее удовольствие я получал от общения с актером Петром Петровичем Зайченко, и многими другими выдающимися личностями. Практически с момента приезда в Волгоград основателя, главрежа и директора Нового Экспериментального театра в одном лице Отара Ивановича Джангишерашвили я был с ним хорошо знаком и, более того, порядка 15 лет проработал в НЭТе «специалистом по связям с общественностью»…

По совести сказать, к концу 1990-х я значительно разочаровался в профессии так таковой – сравнивая себя с родителями, я понимал, что такой любви к делу, какая была у них, у меня уже нет. Журналистика старой формации, в которой я чувствовал себя как рыба в воде, умирала на глазах. Надеялся, что на мой век хватит, но не тут то было. Бумажная печать скончалась в страшных агониях в короткие довольно срок, пришлось пробовать силы в электронных СМИ. Моя журналистская эпопея завершилась, как я думал – в Ханты-Мансийске: в силу жизненных обстоятельств я работал там более двух лет в информационном центре при окружной телерадиокомпании «Югра». Работа эта окончательно погубило мои симпатии к современной журналистике — по многим причинам, — но в Сибирь я влюбился.

«Выскочить» из журналистики мне не удается до сих пор (а желание было) – переучиваться, как обычно, ленюсь, а кушать надо и не только мне, но и, как известно, за тех, кого приручил.

Такой большой отступ на тему журналистики я делаю и по причине того, что работа в СМИ литературную мою деятельность задвинула на второй план – это случилось. Очень и очень часто случается с точностью наоборот: люди из редакций уходят на вольные хлеба «свободных художников» и становятся профессиональными литераторами. Тем более в наше время «профессиональным писателем» стать легче легкого – существует тьма всевозможных творческих союзов, многие из которых наградят тебя «корочкой» профессионала просто за членские взносы. Легче-легкого сегодня и издаваться – были бы деньги, и не обязательно уж такие великие. Также существует легион творческих конкурсов – конвейерное участие в них гарантирует победы, ручаюсь. Сам в литературных конкурсах я не участвовал (может, один или два раза в жизни) – то ли лень, то ли еще есть причины. Лестно думать, что второе.

Возвращаясь назад, припоминаю, что в жизни не раз возникали моменты, когда тот или иной успех зависел от пустячных, в общем, действий – нужно было кого-то сильнее обычного похвалить, или угостить коньяком, или просто почаще улыбаться, желательно подобострастно. Но вот чудеса – делать этого не хотелось. Такое умозаключение не касается времен совсем ранней молодости, когда я рассылал свои рукопись по редакциям «толстых» журналов, «бомбил» любимую «Юность», собирал ответы рецензентов, писал именитым литераторам лично. Драматург Виктор Розов не ответил, а Михаил Веллер – ответил, правда он в то время не был именитым писателем, а сидел рядовым рецензентом в таллиннском журнале «Vikerkaar» («Викеркаар», «Радуга») и мечтал о собственной славе. Веллер ответил ужасно казенным письмом-отпиской – позже в цикле своих рассказов о литературной кухне он смешно описал, как такое делается…

Крупных произведений я не писал – если возникала «беременность» рассказом, я его «рожал» за раз. Иной раз «роды» задавались неудачными – несколько раз «кесарил», и «кесорята» «выживали». Но были случаи, когда мертворожденный рассказ, даже появившись на свет, был обречен. Я не сжигал рукописи – они сами куда то исчезали.

К годам 35 у меня появился изрядный «архив» — старые неоконченные рукописи, блокноты с записями, написанные, но не опубликованные вещи. Все это копилось и хранилось – в надежде, что придет время для разбора, для доведения до ума, а не придет – так, может, потомкам будет чем заняться, вдруг даже заработают верный гран-кусок хлеба, чем черт не шутит!

В настоящее время архив не существует. Житейские бури хорошенько поистрепали его, а уцелевшее было уничтожил пожар. Да, это не писательская выдумка, и не жалкая попытка сделать красивую мину при плохой игре – банальный пожар неплохо распорядился с моим имуществом.

Возможно, мне просто недвусмысленно подсунут чистый лист?

Александр Рувинский